О НАС ПИШУТ

Юрий Беликов. Не такой. — М.: Вест-Консалтинг, 2007.

Вникая в книгу Юрия Беликова «Не такой», хочу об авторской особенности сразу же сказать основное — это зримая метафорическая плотность. Предмет, как отправная точка метафоры, разворачивающейся в неуловимое, вечное.

Мгновенно видимое — бело-серые стволы берез, папиросные, прямые «примы» с «легким дымком ветвей». Но жизнь дерева «за день» — это отсылка к дням ветхозаветным, когда сотворение Мира исчислялось днями, метафорически вмещающими в себя миллионы лет. И тут беликовская роща перестает быть конкретным островком деревьев, а становится символом глобальных изменений, вплоть до Потопа, и человек, осознав себя мгновенным и крошечным, просит на выдохе, шепчет, крича: «Делай, земля, что хочешь, / только оставь покурить!»

Подобная упругая «скрученность» («Так чувствует себя улитка/ в винтообразной скорлупе»), многофигурность и в то же время — легкость, «летучесть» прочтения создают эффект, как от картин Босха — цельно увиденное издалека можно приближать в любом фрагменте, где каждая мелочь — отдельная небольшая история, вплетенная в основную канву.

Столь объемную и «плотную» книгу стихов, как «Не такой», последовательно от начала до конца и не перечтешь. Тут не получается «галопом по Европам», каждое стихотворение призывает прожить в себе некое время, схватывает и долго не отпускает. Тем и замечателен сборник, названный «сводом избранных стихотворений», что открывается наугад.

В поэтической книге вообще по местоположению важны первое и последнее стихотворения. У Юрия Беликова они предъявлены не случайно.

Первое — «Русский запой». Сперва своим названием и первой строкой («Спиваюсь посреди желтеющего леса») вызывают досадное разочарование: «Ну вот, опять «паровоз», только по-современному — негативный! «Паровозом» в советские времена называли «головное» стихотворение в сборнике, и должно оно было быть непременно о Родине, «тащить», так сказать, за собой всю книгу, о чем автору, конечно, известно. Тем более убедительна смелость поставить «Русский запой» первым. Стихотворение само разворачивается в трагический пафос «не напоказ»:

Стихотворение поразительно трезво хрустально-ясным пробуждением как раз ПОСЛЕ запоя, который у Беликова метафоричен. Он символизирует помрачение рассудка как таковое: «...а клены в ноги / швыряют пламенеющее ухо, / отхваченное в память о Ван Гоге». Опять же автор идет через зримую, многослойную и непрямолинейную метафору.
Последнее в книге — диптих «Упряжка бабочек», составляющий отдельную, самую маленькую главу — «Перечтенное». Вот вторая часть целиком:

Вот он, круговорот от черного российского угора! Легкий полет, перерождение и возвращение: «хлопок — прах — блики — пыльца — бабочки — сдвиг мира — всадник — сад». Здесь важен СДВИГ, когда нечто становится другим уже независимо от автора где-то там, в поле бокового зрения.

Историй, мотивов в книге столько, что приходится, как геологу, брать крошечные пробы грунта то тут, то там на огромном пространстве... Например, сад — завершающее во всей книге и не случайное слово. Само понятие сада вспыхивает как место необъяснимое, но сокровенное, здешнее и нездешнее одновременно, проявляется так, как это может уловить по-настоящему поэтическая душа: «Ищу я бабочек в садах. / Не наяву. Их наяву / добудешь ли? Ищу в стихах, / которыми живу» («Упряжка бабочек»). И это потрясающе перекликается с видением сада в другом, в одном из лучших, на мой взгляд, стихотворений Юрия Беликова — «Запирание дверей»:

И слышится нетленное: «Люблю Россию я, но странною любовью». А ведь стих-то совсем иначе начинался! С детали, мелочи, волоска, на который запирается дверь! С маленькой бытовой подробности. И среди всех этих «кощунственных синих слюней» и «возлюбленных шлюх» автор ПРОГОВАРИВАЕТСЯ о главном, как будто невзначай, без всякой патетики. И — верится! Ведь в поэзии главное именно то неуловимое, от чего продирает до мозга костей и что другими словами, кроме как словами конкретного стиха, передать невозможно. Неуловимое, но важное, — подобно промежуткам на стыках рельс, зазорам, когда в жару рельсы расширяются, не повреждая прямолинейность железнодорожного полотна. Зазорам, на которых стучат колеса. То самое — «между строк». А распространенная отговорка многих авторов — «Я так вижу, вы просто не понимаете» — коренится в неумении или нежелании поэтически точно вербализировать свою мировоззренческую находку, свой особый угол зрения.

И вот здесь, в пику многим другим, Беликов «не такой», Беликов — мастер: он «развоплощает» предмет, делает его «прозрачным» настолько, чтобы сквозь все эти волоски и занозы светились звезды, и в то же время оставляет сущность, узнаваемость, осязаемость предмета как реальной части бытия.

Или же стихия наделяется неожиданными предметными подробностями, «воплощается» и «...тайное ставит в сторонке тавро или попросту щелкает клювом», как воздух в стихотворении «Предназначение воздуха». Здесь автором выявляются те самые «межрельсовые стыки» — «Если что-то и есть между мной и тобой — самопишущий воздух...» «Воздух делает вид, что им дышат», «самопишущий воздух себя выдает» — вот оно, мировоззренческое открытие, пространственная глубина, незаметная, пока поэт не заставил нас посмотреть его глазами. Вот они, не тривиальные свойства стихий! Действительно, все, что происходит — любовь, молитва, — остается где-то — в параллельном ли пространстве, в памяти ли воздуха, в неуловимом «между вздохом и выдохом, кстати...», непременно остается, фиксируется, пишется. Здесь есть аллюзия на известнейшее — «пишется, как дышится», произнесенное множеством авторов, но у Беликова это подано иначе и необычайно свежо.

Эта потрясающая точность метафоры — одна из главных особенностей его поэзии. Поэзия вообще максимально концентрирует значение сказанного, ибо в метафоре «скручено» многомерное пересечение образа, чувства и мысли, а рифма еще больше усиливает воздействие стиха, заканчивая строку «семантическим, смысловым взрывом», как точно отметил Иосиф Бродский. Ему же принадлежит глубокая фраза — «Поэзия — видовая цель человечества». Одно гениальное стихотворение способно передать в душу человеческую целую концепцию, представление о мире, описание которого вместилось бы в философский том!

Книга «Не такой» — выражение именно мировоззрения. И замечательно, что это мировоззрение не деструктивно: поэзия Юрия Беликова, напротив — «собирает» мир, обживает, выстраивает верную иерархию ценностей: вот — помойка, а вот — небо над помойкой, — одно другого не исключает, но и не заменяет! Сквозь его поэзию идет такая мощная позитивная энергетика, такое желание жить, что сколь бы ни был глубок тоннель трагизма (а Беликов трагичен, как истинный русский поэт), — в конце тоннеля виден свет и происходит катарсис.

Потому прочтенное даже один раз запоминается и остается: «Меня влекут затопленные лодки — / они, как те пробитые боксеры, в себя погружены, и сами реки / лежат в них, будто умерший удар...», «...О Каир, ветка розы в шипах минаретов / в длинной вазе ленивого Нила!», «...молитвы колодезный вкус», «...Соберите обломки России — возродите Блоку лицо!», «Сосны — не сосны, а Дмитрий Донской»... И все же это только нанизываемые бусинки, дабы каждое стихотворение стало одной расширенной метафорой, и то, что первоначально представлялось чашкой, давшей трещину-молнию — переросло в судьбу. Таковы многие стихи книги: «Посвист пуговиц» (чувствуете — опять толчок от предметной мелочи), «След Лермонтова», «Прикосновение во тьме», «Улитка соития», поэма «Корзина для удаленных»... Но обратимся к иному преломлению авторской «не таковости»: к интонации.

Интонация, а не тема — связующее вещество стихотворения. Кстати, разделение на темы как таковое (лирика философская, любовная, гражданская, пейзажная и т. д.) применительно к современной поэзии представляется мне устаревшей, однобокой, «заданной», как школьное сочинение на тему. Беликов предметен, но не тематичен, границы «тематик» размыты, одно переходит в другое. А донести ощущение может только правильно выбранная интонация.
Из чего же «лепится» интонация Беликова? Здесь и легкая ирония, просто вальсирование словом (но отнюдь не заигрывание!), и органичное соединение разных языковых пластов — от высоких, «скрижальных», до площадных. И все это пульсирует, живет, движется, дышит настолько, что в одно и то же стихотворение нельзя войти дважды — где-то сверкнет неожиданный ракурс образа, как в кусочке перламутра на свету. Мальчишеское озорство, как в «Танце с тетками», и ошеломляющая пронзительность «За оградой» (памяти Виктора Астафьева)... Но в том и примечательность интонации Юрия Беликова, что сквозь иронию — о глубинном, а о глубинном — не без житейской мелочи. В мире его книги живут реальные люди, — там их дыхание, кашель и смех, топот сапог. Люди со всеми их высокими и сиюминутными порывами, ударами весла и топора. Там текут реки и голоса, летят птицы и шляпа Басё, там «дан проклятый дар, как дырка в атмосфере», там Пермь, Каир, Флоренция, Москва соседствуют с медвежьими углами и сам автор

А для меня, человека пишущего, поэзия Юрия Беликова стала открытием на уровне откровения. Явилась еще одним мощным утверждением русского языка и подтверждением нашей, писательской, причастности к его развитию и сохранению, а значит, не бесполезности существования ПОЭТА. Мы все с рождения пребываем в языке, вырастаем в сказках Пушкина, в трагедиях Шекспира, романах Достоевского. Наши границы осознания мира вмещаются в границы наших языковых возможностей, не более и не менее! Вывод известный, но в повседневной жизни мало кто об этом задумывается. Вот так не замечают воздуха, которым дышат... Не зря же в Книге притчей Соломоновых сказано: «Жизнь и смерть — во власти языка, и любящие его вкушают от плодов его».